НОВИКОВА: Я должна сказать, что для меня всегда была интересна такая задача: не только рассказать о том, что мне кажется важным, но еще и на протяжении своей работы попытаться, не то, чтобы сформировать вкус, но как-то все-таки повлиять на литературный вкус читателей. То есть, для меня эта игра с читателем была всегда важна. Конечно, я понимаю, что, наверное, больших каких-то сдвигов не стоит ожидать. Скажу даже по тому, насколько работа моя, моих коллег, действительно, влияет на литературный вкус, не всегда это получается, скорее, мы можем повлиять на литературную моду. Если литературные критики будут особенно превозносить какого-то автора или наоборот говорить, что не стоит совершенно читать, то, может быть, какая-то молодая аудитория прислушается к этому, но это будет, скорее, только мода, без какого-то глубинного понимания. Взрослея, эта же аудитория может все это отвергнуть, пересмотреть, и такие пересмотры всегда происходят. Что касается субъективности-объективности, конечно, субъективность всегда интереснее. И когда я пишу материалы, в которых я просто излагаю какие-то факты, рассказываю какую-то литературную историю, конечно, это, действительно, тоже важно, рассказать о том, что происходит, но когда удается высказаться от первого лица, и пояснить, что что-то мне больше кажется важным, не то, что нравится, не нравится, а даже именно…

МАРТЫНОВА: Обратила внимание, не обратила внимания?

НОВИКОВА: Да. Мне кажется, это всегда интереснее в литературной критике.

МАРТЫНОВА: Мы говорим о разнице между аннотацией и рецензией. Понятное дело, что аннотация призвана изложить максимально отстраненно содержательную часть книги, назвать героев, жанр, с чего все начинается, в чем развязка истории, завуалировано, естественно, чтобы не продавать идею, чтобы люди захотели эту книгу прочесть все-таки. А рецензия – это работа критика, высказывание, безусловно, его мнения, аналитические какие-то оценки качества текста. Но здесь, возвращаясь к вашей фразе, которую вы произнесли в начале последнего абзаца, вопрос вот в чем: когда вы говорите об игре, о формировании общественного мнения, например, о книге, есть ли в этом осмысленное трюковство или игра за интерес? Сможем ли мы, например, взявшись впятером, в пяти разных изданиях, сговорившись, отрецензировать вместе книгу одним и тем же образом, например, положительно, или она нам не понравилась, мы ее все критикуем? Когда-нибудь приходилось вам этим заниматься игры для? Бывают ли такие истории в журналистике о договоренности о том, как рецензировать книгу?

НОВИКОВА: Я не знаю, не могу ответить за своих коллег. Но такой секрет приоткрою, для вас, Шаши, это не секрет, что литературная общественность немножко разобщена, особенно критики, существует какая-то ревность, какое-то соревнование, вряд ли я могу представить себе, чтобы критики сговаривались. Скорее, наоборот все стараются, я тоже, особенно когда газета или сайт, для которого ты пишешь, заинтересованы, чтобы поскорее написать о какой-то книге раньше, чем другие. Конечно же, всем интереснее скорее высказать свое мнение, чтобы потом уже другие ориентировались на тебя, нежели наоборот.

МАРТЫНОВА: Но как же вы тогда говорите, что журналисты, обозревающие, например, литературу или музыку, или кино, хотят влиять на общественные вкусы и как-то их смещать в сторону, как им кажется, более рафинированных, качественных, высоких? Как же можно, не сговариваясь, на это влиять? Более того, вкусы у всех журналистов разные.

НОВИКОВА: Мне кажется, что каждый критик как-то рассчитывает, может быть, на свое личное влияние. Я могу сказать, что все-таки, что касается литературной критики, сейчас надо стремиться не сговариваться, а писать разное, потому что сформировалось поколение, примерно, возраст разный, но даже бэкграунд, можно сказать, у критиков очень похожий, то есть, это, в основном, люди, окончившие филологические факультеты, понятно, что у них общий бэкграунд, то есть, понятно, что очень много у них будет общего. Скорее, наоборот…

МАРТЫНОВА: И школа, примерно, одна и та же?

НОВИКОВА: Да.

МАРТЫНОВА: Не в смысле школа общеобразовательная, а школа восприятия языка и подходы научно-филологические, если угодно.

НОВИКОВА: Да. В этом смысле я как раз на своих коллег рассчитываю, что они не навредят, как и врачи тоже. Хотя, я не знаю, давайте приведем такой пример, мне кажется, эта опасная история продолжается до сих пор. Это тоже была такая игра. Вы знаете, что есть такой писатель, Проханов, которого, мне кажется, просто ради игры некоторые журналисты, некоторые критики решили неожиданно продвигать. Хотя, собственно, он пишет очень давно, у него есть свои поклонники в националистической среде, в патриотической, в кавычках, такой патриотизм особого рода. И вдруг, в какой-то момент молодежная критика решила, что давайте-ка мы покажем, что Проханова интересно читать, он такой забавный, и стали его, действительно, раскручивать.

МАРТЫНОВА: Это не сговариваясь произошло? Вы говорите, "молодые критики решили". Это какое-то коллективное бессознательное журналистское?

НОВИКОВА: Мне кажется, это просто какая-то цепочка произошла, как домино попа́дало. По-моему, это произошло случайно. Мне кажется, действительно, все, кто это делал, осознавали, что это игра как раз, понимали, что это игра. Но, мне кажется, что заигрались довольно сильно, потому что Проханов, как писатель, и так занимает свое место в литературе, и даже эта мода, которая на него пришла, не повлияла на это. Но получилось так, что стали внимательнее относиться и к его политическим высказываниям, которые, на мой взгляд… Для меня его политические взгляды – это дело довольно опасное. И все его монархическо-патриотические высказывания, и эта его роль в политике тоже – люди литературы должны быть все-таки в стороне от этого.

МАРТЫНОВА: Мне кажется, что разделить эти вещи почти невозможно, потому что мы имеем дело с человеком, у которого ни одну область деятельности изолировать от остальных невозможно. И понятно, что проливая воду на мельницу литературы, его дарований и публикаций, автоматически свет падает на все, чем он занят.

НОВИКОВА: Да. Но тут как раз то, что вы говорили, эти границы журналистики, мне кажется, что все-таки получается, что журналисты, которые принимают слишком большое участие в провозглашении каких-то авторов, которые им тоже, может быть, кажутся сомнительными, с политической точки зрения, несут ответственность за это. И тогда они не должны удивляться, когда, действительно, взгляды, такие, как у нашего персонажа, будут торжествовать. К сожалению, получается, что они тоже принимают в этом участие. Поэтому мне кажется, что сейчас журналисты, которые пишут о культуре, конечно же, они очень вовлечены в политические темы, именно потому, что, может быть, политическая журналистика испытывает какой-то кризис и чувствует недостаточность свободы. Тем больше должны об этом задуматься журналисты, которые пишут о культуре.

МАРТЫНОВА: Странное дело, мне почему-то казалось всегда, что уж где-где, а в нашей стране журналистика, связанная с искусством, и журналистика, связанная с политикой, вещи почти не смыкающиеся. В исключительных случаях только такое происходит, а так у нас, в определенном смысле, мир искусничества в части искусства. Пардон за тавтологию. Есть политически заинтересованные обозреватели-журналисты, которые, и новостники, и журналисты, пишущие в стиле новой журналистики, с полным вовлечением себя в происходящие события и ведущие хронику с места происшествия, например, или происшествий, чего-то, происходящего во времени, будучи героями, участниками происходящего. И здесь как раз вопрос, касающейся искуснической этой всей истории литературы будь то, или живописи, или кино, здесь принципы новой журналистики абсолютно применимы, потому что, понятное дело, для того, чтобы… Коротко – новая журналистика предполагает, в отличие от классической журналистики, полное вовлечение журналиста в происходящее. В искусстве иначе быть не может, потому что журналист должен посмотреть кино, послушать музыку, которую он рецензирует, прочитать книгу, про которую он пишет, прочувствовать, выразить собственное мнение. И здесь как раз вопрос сейчас будет, который мы сегодня адресуем слушателям. Звоните нам в эфир после паузы, телефон я вам скажу еще сто раз, скажу его прямо сейчас – 730-73-70. После паузы мы будем ждать ваших звонков в студию. Какую журналистику вы предпочитаете: классическую или новую? То есть журналистику с мнением частного лица в ней или без оного? Объективизированную, если угодно или абсолютно субъективную? Гонзо-журналистику, если ссылаться на Хантера Томпсона. Лиза, возвращаясь с этим вопросом к вам: вы сами, как потребитель продукта журналистики, какую журналистику предпочитаете?

НОВИКОВА: Конечно, я предпочитаю, если эта сфера – культура, то хороша, может быть, и новая журналистика. Может быть, не следовать за Хантером Томпсоном буквально, но изобретать что-то еще новое. Хотя опять же, должна сказать, что в литературе это немножко сложно, потому что если следовать гонзо-журналистике, то надо влезать в процесс, а у нас как-то так получается, что, и это многие критики признают, лучше высказывания, статья, какая-то, может быть, даже программная статья получится, если ты не будешь слишком близко знаком с писателем и не будешь влезать в процесс и вертеться в этой литературной тусовке. Есть такие журналисты, критики, которые принципиально не хотят ни с кем встречаться и знакомиться. Есть такая журналистка Виктория Шохина, которая, например, всегда говорит, что не будет ни за что ни с кем знакомиться, и другим не советует, в 90-е она была довольно известным журналистом, сейчас она пишет меньше. Есть наоборот, такая точка зрения, к примеру, возьмем Дмитрия Быкова, который полностью в этом процессе, тоже радиопередачу ведет и публикует книги, интервью с писателями другими. Это разные точки зрения. Поэтому, может быть, в этом смысле, в быковском, эта новая журналистика немножко смазана, потому что вовлеченность в процесс есть, но не всегда получается новое слово, если честно сказать. Мне кажется, что тут следует, может быть, сделать какой-то шаг в сторону. Потому что, опять же, с тем же Интернетом, высказывания о художественных произведениях, о литературе, о кино, о музыке, часто бывают замылены, именно потому, что в Интернете можно тоже найти сотни, тысячи точек зрения, и как-то все очень растворяется. Мне кажется, что сейчас, может быть, время какой-то новой игры, но я пока не могу себе представить, что это будет.

МАРТЫНОВА: Я вас все равно расспрошу с пристрастием на эту тему. А пока мы уходим на короткую паузу.

(Анонс)

МАРТЫНОВА: Добрый день еще раз, дорогие слушатели, мы на радиостанции "Финам FM" в программе "Правила игры". Я – Шаши Мартынова, в  гостях у меня Лиза Новикова, кандидат филологических, критик, журналист, долгое время проработавший в газете "Коммерсант" и обозревавший для этой газеты книги. Сейчас Лиза работает в "Огоньке", в основном, но не только. Возвращаюсь к вопросу, который я задала Лизе прямо перед паузой и сейчас озвучу его еще раз… Он адресован и вам, и нашим слушателям. Какую журналистику вы предпочитаете: журналистику, в которой есть журналист как персона – его мнение, его субъективные взгляды, или журналистику, максимально объективизированную, свободную от личного мнения пишущего? И  почему вы выбираете именно такую журналистику? Телефон эфирной студии – 730-73-70. Вы можете также слать SMS на короткий номер 5533. Начинайте свое сообщение с русской литеры "я", для того чтобы оно попало к нам эфир, мы смогли бы его прочитать и отреагировать… Лиза, вы сказали до паузы, что, с одной стороны, существует взгляд на журналистику в искусстве, что она должна быть максимально отстраненной и повествовательно-"несторолетописной", что ли; а с другой стороны, есть мнение, что журналистика в искусстве должна быть максимально субъективизирована и быть именно вот этой самой гонзо-журналистикой, то есть когда человек пишущий включен в ситуацию, субъективен, едок, ироничен, вносит уйму собственных оценок происходящему.  Вы сказали, что и тот, и другой подход вас лично смущает в той или иной степени. Предложите свое: как вы эту проблему для себя решаете как журналист, что выбираете вы?

НОВИКОВА: Я действительно довольно долго сотрудничала с ежедневной газетой, и это был тоже такой интересный опыт, когда литературные какие-то события подавались в очень убыстренном режиме.

МАРТЫНОВА: Что это значит?

НОВИКОВА: Процесс чтения книги это вроде бы такое что-то очень спокойное,  неторопливое.

МАРТЫНОВА: Чтение по-хорошему – это работа.

НОВИКОВА: Да. Но вот именно в газетном режиме это было сильнее убыстрено. То есть сразу несколько книжек в один день, нужно о них рассказать – и, в общем, это был такой ритм довольно необычный. Сейчас просто я – как раз вы задаете такой вопрос – на перепутье нахожусь, потому что пишу для разных изданий, в данный момент я фрилансер. То есть, я выбрала более…

МАРТЫНОВА: ...Самоуправляемый режим профессиональной жизни.

НОВИКОВА: Да. И, прислушиваясь к мнениям моих старших коллег, я понимаю, что сейчас вот именно для литературы необходим жанр более пространной статьи. То есть сейчас очень не хватает больших работ о литературе. Все говорят, что книг тоже, конечно, на эти темы не хватает научно-популярных. То есть, мне кажется, что сейчас, может быть, немножко в эту сторону должна обернуться журналистика, потому что броских ежедневных событий действительно достаточно. Хотя в связи с кризисом мы знаем, что сейчас книг будет выпускаться меньше…

МАРТЫНОВА: Да уже выпускается гораздо меньше!

НОВИКОВА: Да. Это тоже накладывает, конечно, отпечаток, что сейчас, может быть , тоже таких каких-то броских материалов будет меньше, просто потому что меньше книг. Но, тем не менее, все-таки очень важен взгляд более аналитический, более обобщающий на нашу литературу.

МАРТЫНОВА: Здесь важно, что вы говорите про пространность. Пространность не включает включенности или эмоциональных оценок – это, скорее, просто более развернутый анализ.

НОВИКОВА: Нет, все-таки с личным мнением. Личное мнение в литературе мы знаем по истории русской критики: если взять всех наших критиков великих, включая Белинского, то, конечно, это очень субъективный взгляд и навязывание даже своего мнения читателю. То есть, это тоже всегда очень важно, но, конечно, желательно, чтобы при этом это мнение действительно было – искренним трудно говорить, но, по крайней мере, чтобы критики не заигрывались, навязывая, действительно, каких-то авторов, которых, может быть, они сами воспринимают как довольно сомнительных.

МАРТЫНОВА: Можно или нет навязать человеку свое мнение? Особенно журналисту, который выдал текст о каком-то художественном явлении, текст оказался в прессе онлайновой или оффлайновой, читателя на том конце вы не видите… Здесь вопрос тот же, что стоит перед любым писателем: оценить, насколько сильно вы повлияли на общественное мнение очень сложно и где та граница, когда заканчивается выдача своего мнения и навязывание его? Вот она для вас где? Можно пример привести.

НОВИКОВА: Вот, какой пример можно привести. Может быть, он немножко более, действительно, игровой и еще и западный к тому же, но я его приведу.  Была история, когда сын Владимира Набокова собирался решить вопрос о последнем романе Набокова. Вернее, это был даже не роман – это был набор карточек, который писатель оставил, завещал.

МАРТЫНОВА: По сути, эскиз романа.

НОВИКОВА: Да. Там эти карточки могли как-то чередоваться. В общем, это очень такая – странная история. Но тогда вдова писателя Вера не уничтожила эти карточки. И вот, сын писателя решил все-таки…

МАРТЫНОВА: …Издать.

НОВИКОВА: Да, он думал как раз либо издать, либо уничтожить. Кажется, он просто пустил такой слух, что он собирается уничтожить. Мне кажется, он сам это сделал, хотя он говорит, что это он просто кому-то шепнул, а кто-то это довел до журналистов. И вот, журналисты стали обращаться просто лично к сыну Набокова, что "вот не делайте этого, это все-таки достояние общественности". И один американский журналист, который имел доступ к Набокову, просто открыто выступил с обращением и действительно был услышан. Конечно, это была горячая новость, и я тогда тоже звонила Дмитрию Набокову и тоже с ним говорила. Он очень строго и с этакой барской интонацией объяснял, что не знает, что это журналисты так разволновались, что он все решит. И, в конце концов, он не уничтожил этот роман: мы знаем, что эти карточки будут изданы и даже вскоре будут переведены на русский язык. По-моему, даже чуть ли не в этом или в следующем году их обещали тоже издать.

МАРТЫНОВА: Но это игры, скорее, с общественным мнением даже. И здесь сразу такой маленький частный подвопрос к этой же теме. Когда, например, выходит книга заведомо мистификационная – даже не история с Акуниным как пример, а романы, которые созданы как мистификационные с самого начала – здесь журналисты попадают в сложную ловушку. С одной стороны, журналист может быть в курсе инсайдерской информации, что это все на самом деле мистификация и неправда, а с другой стороны, есть искушение поиграть в игру автора и продолжить эту историю, накалить интерес и сделать вид вместе с автором, что все по-настоящему. Вам в такие игры приходилось играть?

НОВИКОВА: Ой, да, мне в такие игры тоже приходилось играть. Надо сказать, что вот сейчас эти мистификационые игры развились получше, но помню, что были времена пару лет назад, когда издатели действительно издавали под непонятными именами романы и рассчитывали, что сейчас все должны биться просто головой об стену, чтобы понять, кто же это написал. Иногда это получалось очень скучно, потому что это были такие плохие романы, что было даже неинтересно, кто это написал. У  меня была рецензия одна на такую как раз книжку, где я написала, что, вообще-то, это мог быть любой совершенно автор с набитой рукой такой, неплохой автор, но решивший подзаработать денег, то есть написавший массовую книжку "на потребу". На тот момент это были авторы типа Слаповского, который писал сериалы, например. И я написала, что, господи, это мог быть Слаповский или кто-то вроде него, кто решил заработать денег. Но потом выяснилось, что это была просто какая-то дама, совершенно до этого неизвестная, незамеченная в творчестве. То есть, все это издатели разогревали, просто чтобы как-то с журналистами поиграть.  

МАРТЫНОВА: С одной стороны, подогреть интерес к книге – понятно, это прямой пиар-ход… Я сейчас еще раз повторю вопрос, который мы адресовали слушателям. Какую журналистику вы предпочитаете: в которой есть много чего от персоны журналиста или максимально объективизированную журналистику? И почему?.. А к вам, Лиза, вопрос следующий. Это вы привели пример того, как вы не поддержали игру издателя и автора. А были ли случаи интересные для вас и памятные, когда вы с удовольствием в нее включились и подлили масла в тот же огонь?

НОВИКОВА: Знаете, за последние пару лет были известны случаи с мистификациями, когда, действительно, от Акунина тоже отталкиваясь, все думали, Акунин это или нет, какие-то новые клоны Акунина появлялись. Но, честно скажу, как-то эти игры меня не особенно прельщали. Хотя вот сейчас эта последняя игра – вы, наверное, тоже имеет в виду с этим романом, который, возможно, написал один из наших политических деятелей. Удивительно, что все эти книги с неизвестными авторами, с этими мистификациями – они как-то очень похожи друг на друга. Это меня тоже как-то пугает, и мне кажется, что сейчас возможна даже целая индустрия создания таких романов, очень похожих друг на друга, и получается, что автору не хочется ставить свое имя, потому что он понимает, что это в чем-то подражание Пелевину, в чем-то подражание даже тому же Дмитрию Быкову. То есть как-то выработался такой тип романа.

МАРТЫНОВА: То есть, вы считаете, что почему-то в русском языке вот такого рода игры непродуктивны, и вам даже серьезно не приходит ни один интересный такой мистификационный роман или книга на ум?

НОВИКОВА: Те мистификации, которые получили какое-то внимание публики, – почему-то так совпадает, что они всегда как-то заведомо заниженного уровня, то есть они действительно "на потребу".

МАРТЫНОВА: Серьезные, умные книги в игрушки не играют, из этого следует. 

НОВИКОВА: Играют на самом деле, играют, но получается, что, действительно, тогда, может быть, эта игра не всегда оправдана, потому что она не привлечет внимания. То есть это получается просто замкнутый круг.

МАРТЫНОВА: Да, что, по сути, книга и так хороша, можно ничего на нее не накручивать, ее все равно найдут, и журналисты обратят на нее внимание не потому, что она мистификационная, а потому, что это просто хорошая литература, например.

НОВИКОВА: Да-да.

МАРТЫНОВА: Здесь же тогда вот, какой вопрос, смотрите. Влияя на общественное мнение при помощи рецензирования тех или иных книг или, наоборот, игнорирования тех или иных книг (не писать о чем-то это тоже действие, это тоже некий жест и предъявление собственного мнения), вы тем самым вступаете на поле журналисткой этики и адресации к публике с тем, что хорошо, что плохо. Если сформулировать ваши личные журналистские принципы, что для вас можно, а что нельзя в рамках вашей журналисткой работы в таком безобидном поле, как литература?

НОВИКОВА: Вообще, всегда существовал такой вопрос важный для меня, для моих коллег: если ты берешься писать о книге, то действительно ли ты можешь гарантировать, что для тебя это очень важно, что это будет важная книга, что это действительно та книга, о которой стоит говорить? Это такой вопрос, который многие задают. Но, конечно же, у журналистов, особенно тех, кто пишет часто и публикует много рецензий, много  материалов, очень часто бывает так называемая текучка. То есть, журналисты берутся за книги, может быть, неуверенные в том, что обязательно об этом надо сказать. То есть, скорее, для них это был какой-то момент развлечения, и вот, они об этом решились написать. Так что, действительно, этот этический момент мне тоже кажется очень важным.

МАРТЫНОВА: А для вас лично какие критерии существуют? Понятно, что это каждый раз очень отдельная история про каждую конкретную книгу.

НОВИКОВА: Да.

МАРТЫНОВА: Но все-таки, если попытаться обобщить, каким критериям должна удовлетворять книга, чтобы вы сочли ее значимой?

НОВИКОВА: Тут критериев, конечно, очень много. Для меня, в первую очередь, ценно, чтобы это было какое-то высказывание важное с эстетической точки зрения. То есть если это художественно новое слово, то, конечно же, такой книге я отдам предпочтение. И опять же то, о чем мы с вами говорили: социальная какая-то значимость – для меня лично это тоже очень важно. То есть все-таки желательно, чтобы книга несла какой-то социальный месседж. Может быть, это будет не буквально: не то, что книга, там, призывает мыть руки перед едой, это слишком в лоб. Это может быть очень переплетено тоже с эстетикой, но это должно быть какое-то высказывание. Оно может быть ценно и само по себе, с эстетической точки зрения, как искусство ради искусства, но все-таки для меня важно, чтобы была и какая-то сторона такая – человеческая и социальная, то есть чтобы книга говорила о чем-то, что мне важно. Если по-простому это сказать, то для меня важно – звучит, конечно, пафосно, но чтобы книга как-то помогала людям, то есть говорила о чем-то, что может вот конкретно в нашей стране сегодня помочь. А если она об этом не говорит, тогда она должна быть просто очень красивой, какой-то потрясающей. И это должно быть именно словесно очень здорово сделано, просто так красиво само по себе, чтобы уже своей красотой являться высказыванием.

МАРТЫНОВА: То есть если форма действительно поражает воображение и в ней, допустим, с вашей точки зрения, есть недостаток содержания, форма как таковая может быть достаточно привлекательной, чтобы о ней писать.

НОВИКОВА: Да. Конечно, все в нюансах, но вот у меня в голове сидят эти две мысли все время, и я книги так поверяю. Либо то, либо другое должно быть в книге.

МАРТЫНОВА: Подозреваю, что вы, в принципе, читаете книги, уже имея эту профессиональную деформацию.

НОВИКОВА: Наверное, да. Хотя, конечно, я должна сказать, что и критики тоже сегодняшние очень часто могут пропускать какие-то книги – об этом мы тоже должны предупреждать читателей. Когда мы читаем, например, собрания сочинений наших классиков и смотрим – там мелкими буквами в комментариях обычно подробно описано, какая была критика даже на каждое произведение. И там про Чехова читаешь – ну никто его не понимал, ну все ругали…

МАРТЫНОВА: …Не оценили автора.

НОВИКОВА: Да. То есть, может быть, очень многие наши высказывания потом окажутся тоже мелкими буквами о том, как мы не поняли какого-то автора. В этом смысле этическая ответственность – это тоже важная вещь, которая как-то нас заботит.

МАРТЫНОВА: Как мы, собственно, и говорили о том, что журналистика, какой бы они ни была игрой, она, тем не менее, игра, которая должна проходить по очень жестким правилам, строго говоря. Но, тем не менее, история знает уйму прецедентов, когда правила эти совсем не соблюдаются. Или, более того, сейчас, в эпоху совсем уж немыслимых диапазонов СМИ во всех вариантах, есть такая вещь, как конвергентная журналистика: когда в одну кучу сложены и визуальные образы, и даже видео, и текстуальный ряд – и чего только нет, все в одном. И богатство средств и минимум времени часто, как ни странно, действуют против качества журналистики и не позволяют частенько журналистам соблюдать все эти самые вечные журналистские правила… Тем не менее, повторю вопрос к слушателям: какую журналистику, субъективную, скажем так, или хоть сколько-то объективизированную вы предпочитаете и почему? Телефон эфирной студии – 730-73-70. Вы можете и отправить нам SMS на короткий номер 5533. Начинайте его с русской литеры "я", и это сообщение попадет к нам в эфир, и мы сможем на него отреагировать… Давайте вот еще о чем здесь поговорим коротко. Скажите, пожалуйста, с вашей точки зрения, существуют ли сейчас лидеры общественного мнения в российской культуре и в искусстве  или нет? Нужны ли они вообще? Или здесь обоюдоострое оружие получается: с одной стороны, есть отдельный человек с его мнением, которое влияет на мнения уймы других людей, и, может быть, это неправильно и не дает людям возможность думать самостоятельно; а с другой стороны, это СМИ в буквальном смысле слова? Как вам кажется, есть ли вообще в этом нужда и есть ли в России лидеры общественного мнения в искусстве, в частности, в литературе?  

НОВИКОВА: Мне кажется, что есть, конечно. Они сменяются, как мы знаем, но, мне кажется, это, скорее, волны какой-то моды. Объективно говоря, непонятно, почему вдруг случаются какие-то такие "наезды", например: мы знаем, что сейчас такая пошла мода – ругать либералов, либеральных властителей дум, к которым мы прислушивались, может быть, в 90-х. Хотя настоящей левой мысли как раз у нас, к сожалению, очень мало, есть такой момент.

МАРТЫНОВА: Но это, скорее, к вопросу об общественной, социальной жизни. Там-то лидеров общественного мнения разных масштабов  пруд пруди.

НОВИКОВА: Да, но и в культурной жизни тоже. На культурную жизнь тоже это все переносится.

МАРТЫНОВА: Они вообще нужны в культурной жизни? Может быть, это настолько субъективная часть человеческой жизни, что она, может, и не нуждается ни в каких экспертах?

НОВИКОВА: Нет, они нужны, конечно. Нужны люди, на которых можно ориентироваться, – конечно, сохраняя свое мнение – но очень важно, чтобы переключение внимания от одних людей к другим не было…

МАРТЫНОВА: Случайным?

НОВИКОВА: …Случайным, да, и только от моды. Мне кажется, это всегда очень обидно происходит, потому что каждый человек должен выбирать себе ориентир сам, и, может быть, политические взгляды тут тоже не должны влиять.

МАРТЫНОВА: А как вы считаете, в литературе, в литературной критике, если говорить о "цехе", который вам близок и известен весь, кто является сейчас лидером общественного мнения, к примеру, для широкой читающей публики?

НОВИКОВА: Ой, в литературной критике очень трудно сказать, потому что есть какие-то, действительно, вопросы моды, и тогда там ориентируются даже не на какую-то личность, а, скорее…

МАРТЫНОВА: На издание?

НОВИКОВА: …Да, на издание или на какой-то сайт. И интересно, что эту инициативу очень часто перехватывают писатели. То есть в последние несколько лет очень стал распространенным медийный тип писателя. Это такие писатели, которые сами были журналистами или остаются журналистами…

МАРТЫНОВА: Или просто активно присутствуют в прессе.

НОВИКОВА: Да. То есть, может быть, наш брат литературный критик тоже в силу своего эстетства как-то немножко слабее оказывается. Не потому, что, там, критики плохо пишут или не могут высказать своего мнения. Нет, они могут высказать мнение, но все-таки они больше будут, может быть, разбираться в особенностях слова. То есть, может быть, это не всегда будет понятно.

МАРТЫНОВА: Они более узкоспециальны.

НОВИКОВА: Да.   

МАРТЫНОВА: А так дела обстоят только у нас? Вы просветите меня, как дело сейчас обстоит с западной литературной критикой. Там критик ближе к народу или так же далек и очень  узко научен?

НОВИКОВА: Там, конечно, немножко по-другому, потому что там все-таки есть большее уважение к критику. Я знаю, что вот с театральной критикой, например, действительна ситуация, когда в какой-нибудь англоязычной критике люди прочли, что надо сходить на такой-то спектакль или на такой-то мюзикл – и там действительно все бегут. И то же самое с книгами: если какой-то критик там что-то похвалил, то, может быть, на следующий день эту книгу раскупят. Там это больше распространено, потому что там больше доверия к печатному слову и потому что у них просто…

МАРТЫНОВА: Школа, может быть, старше?

НОВИКОВА: Да, но и сама культура: все-таки газеты-журналы у них постарше будут. Там какой-нибудь "Guardian", который действительно влияет, он же там был в восемнадцатом веке, и с тех пор действительно влияет. А у нас, я об этом тоже часто говорю, не может одна сфера быть какой-то благополучной без общей картины. Сейчас вот, например, есть сайт "Сноб", который объединяет людей, почитающих себя, может быть, не то что элитой, но они отрываются как бы от основной части людей и навязывают свое мнение, рассказывают…  

МАРТЫНОВА: Мне казалось, что они как раз уединяются со своим мнением. Потому что это же клубная конструкция.

НОВИКОВА: Да, но все-таки они сайт свой показывают.

МАРТЫНОВА: В очень урезанном режиме.

НОВИКОВА: Да, но очень странно бывает там читать некоторые мнения. Само по себе это интересно: я думаю, что такие снобы есть и в мировой тоже журналистике, это очень любопытно. Но тем страннее это выглядит на фоне того, что у нас нет всего остального. То есть мы говорили, например, о научно-популярной литературе: у нас она неразвита именно потому, что у нас нет, например, университетской культуры, это тоже исторически так сложилось – наши университеты просто младше. Нет этой культуры вообще. А от нее могло бы быть и больше доверия к критикам, потому что университетская культура поставляет вот этих читателей, которые прочтут какое-нибудь суждение…

МАРТЫНОВА: Читателей с большим опытом.

НОВИКОВА: …Да, и пойдут и купят эту книгу. То есть если этого нет, то что делать? Тогда и усиливаются всякие эти несчастные, может быть, какие-то сетевые такие – "хулиганские" явления: всякие эти гопники – их литература вдруг возвышается… Это просто от недостатка общей культуры, мне кажется.

МАРТЫНОВА: Или от общего недостатка вот этих самых пунктов, мнений, в максимально широком диапазоне предъявленных.

НОВИКОВА: Да.

МАРТЫНОВА: Просто есть какие-то у нас вполне маргинально выраженные точки, и сильно не хватает всего того, что в промежутке, по всей вероятности. ЖЖ и прочие блоги, скажем, и социальные сети пытаются это как-то компенсировать при помощи собственно гражданской журналистики, грубо говоря, то есть мнений частных лиц, не имеющих отношения к профессиональной журналистике. Но, тем не менее, с лидерами общественного мнения в искусстве, мне кажется, Лиза, мы с вами сходимся. Маловато их – сильно не помешало бы иметь их больше.

НОВИКОВА: Да, и мне кажется, что тут вот как раз литература становится какой-то заложницей, действительно, этого состояния. Вспомним, например, ту игру, которую тоже устроили журналисты – "Имя России": самое ужасное, что там ученых, допустим, было очень мало или вообще не было.

МАРТЫНОВА: Самое печальное, что эту игру не восприняли как игру ни те, кто ее придумал, ни те, кто в ней участвовал.

НОВИКОВА: Это все, да, выросло в какие-то действительно кровавые схватки жуткие.

МАРТЫНОВА: Вообще, все очень же "серьезно": имя России!

НОВИКОВА: Да.

МАРТЫНОВА: Нам  написали SMS в эфир: "Думаю, что смысл и ценность профессиональной журналистики в объективизме, но отдельно должна существовать непрофессиональная, заведомо субъективная "журналистика" в Интернете". Вот такое тоже вполне категоричное мнение. Мне кажется, что все-таки в журналистике должно быть место для личного мнения человека, предъявленного аргументированно, безусловно. Человек всегда остается человеком, он не может излагать события, не привнося себя в них. А иначе это новостная лента или, там, бортовой журнал космического корабля.

НОВИКОВА: Да.

МАРТЫНОВА: В противном случае это всегда литература, так или иначе, эссеистика… Суммируя сегодняшний эфир с Лизой Новиковой, журналистом и литературным критиком, кандидатом филологических наук, об играх журналистики, можно отметить следующее. Безусловно, журналистика – игра, как любое речевое пространство…

НОВИКОВА: Да.

МАРТЫНОВА: …Но, тем не менее, обложенная кучей этических правил более жестких, чем те, которые существуют в художественной литературе. Тем не менее, пространство для маневра там есть, особенно в журналистике, связанной с искусством и литературой… Программу  сегодняшнюю помогали делать продюсер Ирина Колоскова, Игорь Ломакин, Павел Брусков, за пультом сегодня была Анна Соколова. Спасибо вам большое за внимание… Спасибо Лиза.

НОВИКОВА: Спасибо.

МАРТЫНОВА: Дорогие слушатели, услышимся в следующую субботу. До свидания.

"Если бы человек все время оставался серьезным и не позволял себе развлечений и расслабления, он сошел бы с ума, не подозревая об этом". Геродот Галикарнасский, античный историк.