Сергей Медведев - Авторская колонка http://finam.fm/blog/69/ Finam.fm: Сергей Медведев - Авторская колонка http://finam.fm/s/logo_yn.gif Финам FM http://finam.fm/ ЭКОНОМИКА УЛЫБКИ, или почему мы такие неприветливые http://finam.fm/post/233/ Я нашел причину всех наших бед. Затяжной зимы, продажных ментов, разбитых дорог, возвращения Путина. Она в том, что мы мало улыбаемся. Именно так: мы не потому мало улыбаемся, что вокруг все плохо, но ровно наоборот: наши мрачные лица создают мрачную реальность.

Вспомним обряд возвращения на родину – неважно, из безмятежно-улыбчивого Таиланда, дежурно-улыбчивой Америки или вежливо-улыбчивой Европы. Первый культурный шок испытываешь в салоне самолета, глядя на ровные ряды лиц соотечественников – узнаваемые, разные, но неизменно нейтральные, не отмеченные печатью эмоции, словно передовики с Доски почета. Встретив твой взгляд, они либо смотрят сквозь тебя, либо отводят глаза, соблюдая полную анонимность. Так люди в ответ на вопрос "как дела?" отвечают "нормально". (Из этой "нормы" Сорокин в свое время создал сильный образ совка).

Невольно вспоминается Веничка, вернувшийся из тамбура после борьбы с самим собой в вагон электрички Москва-Петушки:

"Я кое-как пригладил волосы и вернулся в вагон. Публика посмотрела в меня почти безучастно, круглыми и как будто ничем не занятыми глазами... Мне это нравится. Мне нравится, что у народа моей страны глаза такие пустые и выпуклые. … В дни сомнений, во дни тягостных раздумий, в годину любых испытаний и бедствий - эти глаза не сморгнут. Им все божья роса..."

Эти лица оживляются только при розливе заначенного из дьюти-фри виски, который втихую добавляется в стаканчики с колой. Это может быть рейс иностранной авиакомпании, но если наших на нем большинство, то российское пространство создается этими лицами уже на борту самолета.

Второй шок наступает при пересечении границы, под сканирующим взглядом пограничницы. В этот ответственный момент пересечения священного барьера вы с ней совершаете акт государственной важности: ваше бесстрастное лицо должно совпасть со столь же бесстрастным лицом на паспортном фото, и не дай вам бог в этот момент улыбнуться – улыбка в этот момент столь же неуместна, как смех при акте интимной близости. Лишь после этого сличения с неумолимостью судейского молотка обрушивается на страницу паспорта штамп.

К этому моменту вы уже готовы к третьему культурному шоку, который уже даже не шок, а опознание лиц: напряженно-ожидающих – у встречающей толпы, жадно-ищущих – у таксистов и бомбил, и может быть того единственного радостного, которое ждет вас в толпе и улыбается только вам.

Что такое улыбка? Это не просто отражение нашего внутреннего мира, это мелкая разменная монета социального капитала. Условно говоря, это деньги, которые обращаются в обществе – мы ими обмениваемся, не думая, что за ними стоит и кто на них изображен. Жить без денег можно, но с ними как-то удобнее, они заменяют сложную систему расчетов универсальным, пусть и безличным эквивалентом. И главное – они создают структуру доверия, без которого невозможны ни рынок, ни общество как таковое.

Улыбки тоже создают инфраструктуру доверия, облегчая социальные транзакции. Пусть и формальный, но это ритуал общества, которое хотя бы во внешних своих появлениях открыто, расслаблено, дружелюбно и, как сейчас принято говорить, кооперативно. По-видимому, экономическую пользу улыбок можно измерить в долларах ВВП. Было бы любопытно посмотреть, существует ли прямая корреляция между улыбками и благоприятностью бизнес-среды и обратная зависимость между количеством улыбок на улицах и уровнем коррупции в стране. Дежурная американская улыбка, которую так презирают за неискренность русские патриоты, на самом деле является эффективным механизмом среды, максимально удобной для бизнеса, некой смазкой, ферментом, которое выделяет открытое и свободное общество

Очевидно, что улыбка востребована в малом и среднем бизнесе, в экономике услуг, в сфере В2С, где важен контакт с конечным потребителем и ощущение удовлетворения от бизнес-транзакции. Чем крупнее корпорации, чем мощнее монополии, чем сильнее бюрократия и чем больше вмешательство государства в экономику, тем меньше необходимость в улыбке. Улыбка и эмоция вообще не очень-то нужны в государственной машине, которая перераспределяет материальные и административные ресурсы, а не человеческий капитал.

Именно здесь кроются исторические причины дефицита улыбок в России. Тотальное огосударствление жизни, невозможность гражданского общества и свободного индивида делали улыбку социально невостребованной и политически опасной. По крайней мере, в публичных пространствах улыбка вызывала подозрение. Верноподданный должен быть все время как бы немного виноват: плечи опущены, глаза в пол. Человек крепостного государства – это обезличенный индивид с той же Доски почета, паспортного фото (можете представить себя в паспорте с улыбкой?), живописных полотен советских академиков. Идеальный советский "лук": слегка напряженный, но абсолютно бесстрастный, глядящий куда-то в сторону и мимо, словно узревший третьим глазом светлое коммунистическое завтра. Дегуманизирующие практики советской визуальности создали "человека без свойств", без эмоций, без улыбки.

Казалось бы, нет больше ни царского, ни советского крепостного права, но воспитанная веками безликость воспроизводится в нашем поведении, вкупе с постоянной настороженностью. Напряженность – главное, что позволяет за версту увидеть соотечественника в толпе за рубежом. Русский на людях всегда начеку, готов к хамству и агрессии (неважно, со стороны государства или соплеменника). Века господства перераспределительного, силового, полицейского государства воспитали в нас готовность к обороне: кругом враги. Отсюда и скрытность, стремление человека к анонимности и незаметности в толпе, желание неприметно одеться, как правило в темные тона. Типичная одежда человека в толпе – камуфляж, который в наших условиях редуцировался до практичного черного, базового цвета российского костюма.

От этого императива обороны происходят и все остальные ритуалы безопасности в повседневной жизни, о которых приходилось не раз писать в этом блоге: глухая тонировка машин, эпидемия строительства заборов, мания железных дверей, перегораживание дворов цепями и шлагбаумами, культ оружия и бойцовых собак с ободряющей табличкой на заборе "порву, как тряпку"… Подобно тому, как над советским миром высилась фигура приговского Милицанера, над этим гоббсовским миром войны всех против всех высится фигура нового культурного героя: охранника-чоповца в черной униформе. В этом мире улыбка как минимум неуместна и зачастую оскорбительна: за нее можно и схлопотать.

То же самое относится к ритуалам приветствия. У нас не принято здороваться с незнакомыми или малознакомыми людьми в условно-публичных пространствах: в лифте, в очереди к врачу, на дорожке в парке (на Западе это норма!), в раздевалке фитнеса… Тут, впрочем, зависит от уровня клуба: чем он дороже и соответственно, эксклюзивнее, тем больше шансов на приветствие от других посетителей.

И здесь, как представляется, заключена главная наша черта: приветствия, эмоции, улыбки являются, как сказали бы экономисты, частным или клубным благом, ограниченным узким кругом людей, но никак не общественным достоянием, res publica. К такому выводу пришел в своей недавней лекции на "Дожде" "Почему мы такие мрачные" филолог Максим Кронгауз: если на Западе приветствие (и приветливость) является универсальным этикетом, равномерно распределенном по эгалитарному обществу, то в России ситуация поляризована – мы излишне эмоциональны и словоохотливы со своим ближним кругом (семья, родственники, друзья), но подчеркнуто, вплоть до хамства, отстранены от незнакомых людей, которым не уделим ни лишнего слова, ни улыбки.

Но это может свидетельствовать только об одном: мы еще не состоялись как общество, Gesellschaft, которое может жить по универсальным законам и заключить своего рода пакт о вежливости и приветливости. Мы остановились на стадии родовых общин, Gemeinschaft, ограничив человеческое общение узким кругом людей, а остальным показывая глухой забор, тонированные стекла авто и каменное лицо.

Спору нет, все это крепостные обычаи, за которыми сотни лет рабства и войны государства с собственным народом. Но сейчас эти ритуалы воспроизводит никто иной как мы сами, своими охранными инстинктами, хамскими привычками и хмурыми лицами. Наша действительность творится не только в кремлевских кабинетах, но и в практиках повседневности. Мрачность может быть заложена в социальных институтах, но никак не в национальном характере и уж точно не в культуре – веселой, остроумной, ироничной, создавшей уникальный по мировым меркам смеховой фольклор, от "заветных сказок" до городского анекдота 20 века. И несомненно в наших силах изменить социальную среду.

Это происходит буквально на наших глазах. Русский смеховой фольклор с неожиданной силой проявил себя минувшей зимой на митингах оппозиции, где словно ниоткуда возникали удивительные по остроумию лозунги и плакаты: этот вулканический выброс городского креатива еще ждет своего каталогизатора и фольклориста. И самое главное – на Болотной и Сахарова и в особенности на "Белом кольце" люди улыбались друг другу. Не сбивчивые речи со сцены, не невнятные лидеры оппозиции, но именно улыбки запомнились всем как главное открытие и достижение нашей митинговой зимы. Мы стали более лучше улыбаться и тем самым создавать новую Россию:  открытую, приветливую и свободную.

О дефиците улыбок в России и о роли вежливости в создании гражданского общества говорим сегодня в "Археологии" с Максимом Кронгаузом, директором Института лингвистики РГГУ и Еленой Панфиловой, директором Центра Transparency International – Россия. Присоединяйтесь к нам в 20.05.


]]> Wed, 04 Apr 2012 18:40:00 +0400 ВТОРОЕ ПРИШЕСТВИЕ "ГРЯДУЩЕГО ХАМА" http://finam.fm/post/222/ ВТОРОЕ ПРИШЕСТВИЕ "ГРЯДУЩЕГО ХАМА"

Прискорбный факт из области русского языка: самым модным словом 2011 года стало ругательство. Бранное слово на "б" из пяти букв. Тупое, как мычание скота, презрительное, как плевок, повсеместное, как грязь. По мнению составителя "Словаря модных слов" Владимира Новикова, самым популярным словом 2011 года стало "быдло".

Его универсальность перекрывает все классовые различия. Те, кто ездит в иномарках, говорят о быдле у пивного ларька. Те, кто ездит в метро, говорят о быдле в Мерседесах. Писатель Владимир Сорокин в интервью "Огоньку" рассуждает об обыдлении элит. Телевизор у нас быдлоящик, попса – быдломузыка, дискотека – быдлодром. Такое ощущение, что быдло повсюду, оно стало состоянием общества, перекрестным оскорблением, ярлыком, который человек приклеивает на все, что ему чуждо. Быдло – это Другой, это не-я. Быдло становится знаком социальной атомизации. 

За этим словом стоит сермяжная правда жизни, которой искал и от которой претерпел Васисуалий Лоханкин. Происходящее от общеславянского корня "быть", в польском и чешском оно означало жизнь, жилище, собственность и наконец, главный вид собственности в аграрном обществе: домашний скот. И лишь затем, с подачи высокомерной шляхты, быдлом стали называть крестьян и вообще всех, кто приравнен к скоту.

В разное время низший класс именовали по-разному: охлос в Греции и плебс в Риме, варвары и чернь, "обыватель" у романтиков в 19в. и "пролы" у Оруэлла в 20-ом… В 1906 году, напуганный зрелищем революционных масс, Мережковский писал о "грядущем хаме". В 1917-ом хам прибыл и обустроился со всеми удобствами, подобно Шарикову в квартире профессора Преображенского. Начались десятилетия ухудшающего социокультурного отбора, в результате которого хамство стало нормативным типом поведения, той самой "культурой хамства", разрушающей среду обитания, о которой писал Леонид Невлер. На историческую арену вышел новый тип человека: совок. Все то, что мы в девяностые презрительно именовали совком, в нулевые мы стали называть быдлом.

Быдло состоит из противоречий. С одной стороны, рабская покорность, тоска по руке Хозяина, с другой – стадная агрессия. Косноязычный обыватель из рассказов Зощенко превратился в обличителя, клеймящего того же Зощенко в 1946-ом, Пастернака в 1958-ом и Бродского в 1963-ем. С одной стороны, чудовищный инфантилизм, безразличие и равнодушие, проистекающие из отсутствия привычки к собственности и к ответственности. С другой – охранительный инстинкт: чтобы все было по-старому, чтобы жить, не напрягаясь. С одной стороны, ощущение собственной ничтожности перед властью и вообще перед любым, кто сильнее, с другой – хамское самодовольство. Как там, у Шарикова: "в настоящее время каждый имеет свое право!"

Быдло определяется не по образованию, не по доходам и не по статусу. Это вообще не класс, это способ поведения, сформированный крепостным государством за сотни лет рабства и окончательно оформленный советским режимом. Это продукт распада русской патриархальности и советского иждивенчества, диагноз общества, живущего на ресурсную ренту. Годы нефтяного благополучия расширили его социальную базу: к иждивенчеству бюджетников добавился паразитизм постсоветских корпораций и разросшейся бюрократии. Всепроникающему хамству власти соответствует хамство в человеческих отношениях, коррупционному  беспределу – социальная апатия. В наши позолоченные нулевые быдло приподнялось, прибарахлилось, обзавелось айфонами и гаджетами и стало задавать норму не только у пивного ларька, но во всех нишах социальной пирамиды. Через сто лет после Мережковского мы столкнулись со вторым пришествием "грядущего хама".

Знаковые культурные события прошлого года не остались в стороне от этой темы. В последнем фильме Андрея Звягинцева "Елена" (по моему мнению, лучшем фильме года) семья "простых людей" с окраины столицы, подобно биомассе, медленно и неотвратимо захватывает жизненное пространство элиты, уничтожает прежних хозяев жизни и плодится, плодится, плодится. При этом, однако, они прикрываются идеей социальной справедливости: "Какое право вы имеете думать, что вы особенные?!", бросает Елена своему мужу и спонсору, представителю старой элиты, перед тем как тихо убить его. От фильма остается ощущение животной жизни – нашествие саранчи, жующей чипсы.

Последний роман Пелевина S.N.U.F.F. тоже по сути антиутопия о победе быдла, варварской страны Уркаины (под этим именем с непривычной для писателя прямотой выведена Россия) над технократической цивилизацией Биг Биза. И пушкинский "Борис Годунов" в осовремененной экранизации Владимира Мирзоева, вышедшей в прокат в минувшем декабре, тоже пришелся точно в тему: народ у Мирзоева не стоит на площади, а сидит на кухне у телевизора, с водочкой и закуской, с шурином и деверем, причитая "Ах, смилуйся, отец наш! властвуй нами!".

Сегодня "Годунов" читается как пророчество, вплоть до деталей:
-- О чем там плачут?
-- А как нам знать? то ведают бояре, не нам чета.

Впрочем, в фильме Мирзоева есть и другая часть народа – интеллигентская семья в зашторенной гостиной, кутаясь в пледы, мрачно иронизирует над призванием Бориса на царство. И здесь, как кажется, обозначена главная опасность для нашего общества, которая заключается не в пришествии хама, а в драматическом социокультурном расколе. Слово "быдло", ставшее универсальным оскорблением – это диагноз распавшегося общества, и лучшее, что мы можем сейчас сделать, чтобы залечить раны – это перестать его употреблять, прекратить навешивать ярлыки и плодить классовую ненависть. Чтобы превратиться из быдла в народ и из электората в граждан.


… Мы начали разговор о расколе нации и мифологии "простого человека" в эфире "Археологии" 8 февраля с участием Анатолия Голубовского и Виталия Куренного. Сегодня спор продолжается на страницах интернета и улицах города.

]]> Mon, 05 Mar 2012 04:15:00 +0400 Студент как забытый жанр http://finam.fm/post/215/ Как каждый год, газеты полны пафосными статьями об основании в 1755 Московского Университета, назидательными – о святой великомученице раннехристианских времен Татиане (мучения которой, откровенно говоря, студенты представляют как-то слабо), ностальгическими – о нравах и веселии студентов былых времен: и как пировали, и как в реке купались, и как квартальные в этот день аккуратно разводили их, пьяных, по домам. Но все эти ежегодные байки будут отдавать нафталином, потому что сегодня никакого студенчества у нас в России нет. Есть отдельно взятые студенты, но нет студенчества как класса, как социальной силы, как состояния ума.

Студент – это не только заветный билет в кармане и 4-5, а то и 8-10 лет узаконенного безделья, прерываемого лихорадочными припадками сессий. Это еще и особое положение в обществе, определяемое наличием молодых сил, жаждой знаний (а также жизни, любви, алкоголя), беспечностью, бедностью, идеализмом, но еще и критическим настроем по отношению к обществу и обывателю. Студенты – это боевой отряд, острая приправа к обществу, живительный фермент. Средневековые ваганты и школяры, среди которых были и висельник Вийон, и влюбленный Абеляр – от них дрожали парижские кабаки и запирали окна горожане. Пытливые студиозусы времен Фауста и пражских алхимиков и иссеченные дуэльными шрамами бурши из Гейдельберга и Геттингена, откуда вырос весь немецкий романтизм, буря и натиск. Русское революционное студенчество 19 века и чеховский идеалист, "вечный студент" Петя Трофимов, не говоря уже о парижском мае 1968го и пекинской площади Тяньаньмынь в июне 1989го – все они заставляли общество бурлить и порой расплескиваться из котла.

Даже в полузадушенном СССР студенческая традиция жила и пульсировала: можно вспомнить блестящий московский ИФЛИ в 1930е, откуда вышли поэты Твардовский и Слуцкий, философы Ильенков и Померанц, Зиновий Паперный и Лилианна Лунгина, лицейский дух Физтеха 60х, лекции Мамардашвили во ВГИКе в конце 1970х, спектакли опального Виктюка в Студенческом театре МГУ…

Вся эта вольница осталась в прошлом. Нынешний российский студент является копией (а точнее, эскизом) среднестатистического россиянина: ждущий милостей от государства, но при этом себе на уме, прагматичный до цинизма, нагловатый конформист, он преследует свои интересы, но не готов делиться с обществом. Двадцать лет распада и коррупции в системе высшей школы, оставленной государством на откуп нашему дикому рынку, превратили ее в бюрократическое, полумифическое и совершенно неконкурентное образование с сотнями "академий" и "колледжей", фальшивыми дипломами, купленными экзаменами и зачетами, отлаженной системой плагиата и дипломных работ на заказ. Видя перед собой этого монстра, студент напрочь лишается каких бы то ни было идеалов просвещения и иллюзий о "лучшей поре жизни" и рассматривает высшее образование как досадный барьер на входе во взрослую жизнь, который надо перемахнуть с наименьшими для себя потерями. Кто-то сразу покупает билет во взрослую жизнь (т.е. диплом), кто-то делает это в рассрочку, покупая по отдельности зачеты, экзамены и курсовые, кто-то комбинирует, добросовестно учась по одним предметам и срезая углы на других… Российское высшее образование – это даже не барьер, а огромный дырявый забор со множеством лазеек, приватных калиток и парадных ворот с охраной. Можно зайти под фанфары, а можно и проскользнуть.

В каком-то смысле наши вузы правильно готовят студента к жизни: они учат халяве и штурмовщине, учат давать взятки и втираться в доверие, учат ловкачеству и конформизму. Они, конечно, учат и массе других полезных дисциплин, и вообще при желании всякий может взять от российской высшей школы образование, кое-где приближающееся к мировому уровню, притом за дешево, а то и бесплатно – традиции советского просветительского проекта и советской высшей школы, особенно в точных науках, еще не до конца потеряны. Проблема, однако, в недостатке этого самого желания, в отсутствии структурных стимулов учиться. Студенты все чаще рассматривают образование не как подготовку к жизни, а как отсрочку от жизни, подобно отсрочке от армии. Она дается человеку один раз, и надо прожить ее максимально прикольно, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно прожитые и т.п.

Отсюда, от морального кризиса современного российского образования, берется и коррупция (тут проблема курицы и яйца, студент и препод повязаны одной цепью взяточничества так же, как и гаишник с водителем: обоим это удобно). Отсюда и апатия, и отсутствие коллективной борьбы за свои права, а порой и простой сервилизм студентов, которых, как таджикских дворников, можно гонять на митинги "Наших" и выборные "карусели". Отсюда и конформизм современного студента, который сознательно готовится стать винтиком в машине корпоративного государства: уже с первого курса его мысли о стартовой зарплате в "Газпроме" или "Лукойле", хотя самые дальновидные мечтают о работе в госслужбе – пусть не денежной, но теплой. Смешно даже представить такое, что в 19 веке, что 20м: чтобы студент мечтал стать чиновником жилкомхоза или миграционной службы! У нас это в порядке вещей.

Когда по следам горячего 1968го Герберт Маркузе писал свое знаменитое "Эссе об освобождении", он говорил о передовой роли студентов именно потому, что они еще не участвуют в воспроизводстве буржуазного общества, не работают по найму и не включены в культуру потребления. Это делает их критиками системы, а благодаря высокому уровню образования и способности к рефлексии студенты являются в культурном смысле наиболее передовым слоем. Написано это было явно не о современном российском студенте, который стремится ровно к обратному: как можно быстрее вписаться в буржуазное общество и культуру потребления, пойти на хорошую практику в корпорации, раньше всех устроиться на работу, померяться с однокурсниками гаджетами, модной одеждой, а то и машинами.

Именно поэтому у нас не будет ни мая 1968-го в Париже, который перерос в общенациональную забастовку профсоюзов и движение за отставку Де Голля под лозунгом "Десять лет – хватит!" (год спустя Де Голль таки подал в отставку). Не будет у нас и ноября 1973-го, когда против хунты "черных полковников" взбунтовался афинский Политех – режиму после этого остался год жизни. Не будет и двадцатилетней войны токийских студентов против строительства аэропорта Нарита в 70-80е годы, что предусматривало переселение тысяч крестьян, за которых студенты и вступились. Вы представляете, чтобы российские студенты отправились в Сочи бороться за права жителей, незаконно переселенных в ходе олимпийской стройки?

Разрозненные акции гражданского протеста студентов, типа пикета против приезда Медведева на журфак МГУ, остаются отдельными эпизодами, и студенчество далеко не играло главной роли на Болотной и Сахарова – там митинговали уже состоявшиеся городские профессионалы, креативный класс. Куда более показателен эпизод со студентом журфака МГУ, дожидавшимся в коридоре Медведева, когда тот сегодня повторно приехал на факультет сгладить впечатление от прошлогодней встречи. Студент бросился к президенту с просьбой: "возьмите меня на работу!" "Кем вы хотите работать?", спросил Медведев. "Все равно", ответил студент.

Нынешние российские студенты не более опасны для власти, чем пьяные десантники на День ВДВ. Но те хотя бы купаются в фонтанах и целуются, полуголые, пугая мирных граждан, а студенты и на такую пощечину общественному вкусу не способны. Татьянин день остается безобидной виньеткой, когда мы отмечаем, сами не знаем что. Впрочем, такое бывает и по крупным государственным праздникам. Нам не привыкать.


О проблемах российского студенчества говорим сегодня в эфире "Археологии" с Валерией Касамарой, доцентом ВШЭ, и Павлом Стоцко, заместителем председателя Российского студенческого союза. Присоединяйтесь к нам в 20.05.

]]> Wed, 25 Jan 2012 17:30:00 +0400 УРОКИ "ХОДОРКОВСКОГО" http://finam.fm/post/212/ Сегодня печальная годовщина. Ровно год назад, 30 декабря 2010г., был оглашен приговор по второму делу Михаила Ходорковского, добавивший по 14 лет заключения ему и Платону Лебедеву. В аккурат до 2024 года, по самый, так сказать, горизонт планирования нынешней российской власти. Год потом скостили, но тогда, в декабре 2010го, абсурдный и циничный приговор за кражу нефти у себя самих поверг в шок даже нашу закаленную публику, привыкшую к беспределу басманного правосудия.

А потом был Новый год и долгое похмелье, и вернувшись с праздников, все не то чтобы смирились с приговором, но поместили его в категорию знаковых злодеяний режима, вместе с делом Магнитского, смертью Алексаняна и другими, о которых все знают, но предпочитают не говорить – за исключением разве что близких пострадавших и горстки правозащитников. Мысли о деле Ходорковского репрессированы и табуированы, вытеснены в подсознание, превратились в фоновый страх. Я знаю не одного бизнесмена, который после второго приговора вывел свои активы за рубеж и начал обустраивать там жизнь и бизнес, но при этом отказывается открыто обсуждать дело Ходорковского. В середине нашего общественного сознания существует зияющая несправедливость, своего рода черная дыра, фигура умолчания, эллипсис, который публичный дискурс стыдливо обходит стороной.

Месяц назад в эту лакуну был вброшен фильм "Ходорковский" Кирилла Туши. Фильм не сообщает российскому зрителю ровным счетом ничего нового, но крайне важен для нашего общественного сознания, поскольку заставляет нас просматривать и продумывать то, что находится внутри фигуры умолчания, что табуировано. По большому счету, он является для нас сеансом коллективной психотерапии. На премьере в кинотеатре "Художественный" в переполненном зале люди шумно реагировали на, казалось бы, всем известные вещи, разражались аплодисментами или неодобрительным гулом: это были знаки освобождения от невроза, когда простым и ясным языком заговорили о табуированных темах. Пришел немецкий мальчик с русским именем и сказал, что король голый.

Туши в каком-то смысле действительно ребенок. Он ничего не знал о деле Ходорковского, пока не оказался на кинофестивале в Югре и словно попал в сказку про кота в сапогах: про что бы он ни спросил – дома, школы, нефтяные вышки – все было построено маркизом Карабасом, неким мифическим Ходорковским. Потом выяснилось, что Ходорковский в тюрьме, появился интерес, интрига, и началась эпопея со съемками фильма – 5 лет, десятки интервью и вязкий заговор молчания, нежелание людей говорить о Ходорковским. За этим молчанием стоит страх – страх в каменном лице Чубайса и в бегающих глазах сокамерника Ходорковского, оговорившего его, чтобы скостить себе срок.

Самое интересное в фильме – это портретная галерея, почти что гоголевские образы, которые даны двумя-тремя штрихами. Бывший руководитель "Открытой России" Александр Осовцов кормит морковкой бегемота в домашнем зоопарке. Леонид Невзлин, по окончании интервью думающий, что камера выключена, рвет ворот рубахи и проклинает Израиль: "чертово солнце, каждое утро солнце!". По-лисьи осторожный Игорь Юргенс. Обезумевший от страха Алексей Голубович в Лондоне (тот самый топ-менеджер Юкоса, который стал свидетелем обвинения во втором деле Ходорковского-Лебедева). Нагло-циничный Шредер и Йошка Фишер, похожий на голубого воришку Альхена: на премьере фильма в Берлине при их появлении на экране публика засвистела. Все они увидены неискушенным взглядом: не политического документалиста, но ребенка, подмечающего случайные, необязательные детали. Так, в интервью с бывшим главредом "Коммерсанта" Андреем Васильевым в клубе "Маяк" у него из-за спины выныривает подвыпивший Михаил Ефремов и начинает строить рожи. В фильме много таких наблюдений, реплик, воздуха. 

Еще в нем много пространства: длинные планы заснеженных пейзажей, в духе того же лунгинского "Острова", под минималистскую музыку Арво Пярта – белое безмолвие как символ тишины, заговора молчания. В протяжных планах Туши много ностальгии по России, родине его предков, и постепенно выясняется, что он даже не немецкий, а самый настоящий "русский мальчик" из романов Достоевского, ставящий те самые вечные, они же "проклятые", вопросы.

И главный вопрос – тоже типично русский: об этическом значении тюрьмы (почти по Солженицыну) и об искуплении вины страданием. Туши создал роман воспитания: в фильме не один, а целых три Ходорковских, соответственно трем эпохам нашей новейшей истории. Ходорковский восьмидесятых – типичный выходец из инженерно-интеллигентской среды, советского мидл-класса. Активист, стройотрядовец, освобожденный комсомольский секретарь, а затем пионер кооперативного движения с классическим репертуаром: вареные джинсы, паленый коньяк, импорт компьютеров и обналичка средств предприятий. Ходорковский девяностых –  олигарх эпохи первоначального накопления: дымчатые очки, вальяжные усы, акулья хватка и принцип "что мое – то мое, а что твое – будем обсуждать". И Ходорковский нулевых – неожиданно сменивший имидж на почти стив-джобсовскую аскезу, решивший сначала открыть и очистить свою компанию, затем наше общество и наконец, нашу власть, вплоть до Госдумы. Столкнувшись на этом пути с режимом и лично с Путиным, он не отступил, не прогнулся, но испил эту чашу до дна, и вернувшись накануне неизбежного ареста из США, фактически добровольно сдался в руки своих палачей.

Для Туши это библейская история обращения Савла в Павла, превращения комсомольца и олигарха в филантропа и визионера. История искупления первородного греха российского капитализма через самодисциплину, благотворительность и, в итоге, через добровольное страдание, тюрьму. Ходорковский интересен ему не только как типаж постсоветского бизнесмена и уж тем более не как невинная жертва, а как человек в своем становлении, как личность, поборовшая в себе раба – тогда как вся наша элита, олигархи и даже эмигранты по сути своей остались рабами в неизбывной российской системе самодержавия и крепостного права.

Именно в этом, во внутренней свободе и в преодолении страха, заключается главный урок "Ходорковского", в кавычках и без. Урок, который пришелся ко времени. Кино вышло на экраны 1 декабря (анонс фильма с мрачной иронией возвещал "Ходорковский  выходит 1 декабря"). 4-го были "волшебные" выборы в Думу, 5-го случились Чистые пруды, 10-го и 17го – Болотная, 24го – Проспект Сахарова. Неожиданно выяснилось, что все больше людей избавляется от страха, внутренней цензуры, стыдливого речевого этикета нулевых.  Началась президентская компания, в которой тема Ходорковского стала одной из ключевых: все без исключения кандидаты считают необходимым по ней высказаться. И хотя власть ответила тем, что продолжила новогоднюю традицию издевательских вердиктов, приговорив вчера активистку "Другой России" Таисию Осипову к 10 годам по очевидно сфабрикованному обвинению, становится ясно, что лед тронулся. Заговор молчания преодолен. Мы заговорили. Пока только заговорили – но и перестройка начиналась с разговоров на запретные темы. 

Набоков как-то назвал Достоевского "великим комическим писателем". Так же и Туши: снимал про драму личности и вечные вопросы, а вышло неожиданно смешно – такая в фильме галерея комических образов, так, почти по-гоголевски, показан абсурд русской жизни. В самом финале фильма режиссер, наконец, допущен до  короткого разговора с Ходорковским и спрашивает его о нелепости второго приговора. Стоя за стеклом клетки в зале суда, Ходорковский в ответ смеется. Смех Ходорковского сродни свисту "Олимпийского": сразу становится видно, что король голый. И смешной.

]]> Fri, 30 Dec 2011 20:00:00 +0400 РЕВОЛЮЦИЯ ФЕЙСБУКА: Интернет против телевизора http://finam.fm/post/210/ В революционной ситуации, сложившейся на площадях столицы и на просторах интернета в этом бесснежном пока декабре, один вопрос волнует меня больше всего: почему Фейсбук? Почему не В Контакте, не в твиттере, не в ЖЖ, не в, прости, Господи, Одноклассниках зародилось гражданское движение, которое последовательно оккупировало избирательные участки, Чистые пруды, Болотную площадь и теперь собирается на проспект Сахарова?

Ответ надо искать как в технологических особенностях платформы, так и в социальном портрете аудитории, агрегатором которой выступил Фейсбук. Во-первых, технология. В интерфейсе Фейсбука удалось достичь максимальной гибкости и тонкой кастомизации пользовательской среды. Здесь мы живем не просто в информационном потоке, а в настроенном нами самими динамическом пространстве, где можем отсечь нежелательную рекламу и неинтересных друзей, незаметно выйти из надоевшей дискуссии, моментально подгрузить линки, фото и видео и главное – нажать универсальную кнопку лайк.

Лайк – гениальное изобретение, интернет-аналог тонкой социальной связи (улыбки, рукопожатия, взгляда), которая превращает толпу в общество. Не бесконечные первонахи и холивары ЖЖ, ставшем площадкой для демонстрации и столкновения эго, не "пять с плюсом" прелестям девушек на пляжах Хургады в "Одноклассниках", превратившихся в сайт знакомств для тех, кому за 30, а крохотный нейрон лайка – ниточка, из которых ткется ткань социума, создается социальный капитал.

Люди, живущие в Фейсбуке, не привыкли быть ленивыми потребителями и оценщиками информации, это платформа, которая требует активной позиции, коллабративной фильтрации, со-творчества, интерактива. Они не готовы принимать контент, который им спустили, они хотят выбирать, комментировать и лайкить. Поэтому когда администраторы выборов 4 декабря кинули им протухшую рыбу под названием "Единая Россия" и убрали опцию удаления и комментария, пользователи возмутились. Так принято в сегодняшней (да в общем-то и в небесной) России, так принято на федеральных каналах ТВ, но так не принято в Фейсбуке. Отсюда и произошло моментальное зарождение и оформление сетевого протеста: гибкая среда отторгла топорный вброс.

И здесь сыграла вторая черта Фейсбука – социальная агрегация. Фейсбук оказался очень сильным социальным маркером, точкой сбора новой общности, которую называют то "рассерженными горожанами", то "революцией хипстеров" (хотя, честно сказать, настоящих хипстеров разлива LookAtMe что на Чистых, что на Болотной было не густо… да их и в обычной жизни немного), то "креативным классом". Именно "креативным", а не "средним" -- проезжая в субботу утром по МКАДу, я видел, как средний класс массово заруливает на парковки мегамоллов, явно рассчитывая провести там весь день со чады и домочадцы. Эта новая социальная общность дистиллируется в Фейсбуке и опознает себя на площадях. Никогда еще за последние 20 лет, с волшебных трех дней августа 91-го, не встречал я в одном место столько знакомых, близких или просто приятных людей, как на декабрьских митингах.

Вопрос в одном – как эти люди соотносятся с Россией. Вернее так: насколько отличается Россия Фейсбука (она же Россия хипстеров, Россия кофеен, Россия 20 миллионов, у которых есть загранпаспорта) от России "настоящей"… Хотя существует ли она, настоящая Россия или есть только причудливо перемешанные слои: Россия Фейсбука, Россия бюджетников, Россия моногородов... Это очень точно сформулировал сразу после выборов медиа-аналитик Андрей Мирошниченко: "айфон и шансон 4 декабря сгруппировались по-новому: Россия интернетная и Россия телевизорная. Самая большая опасность для гражданского мира заключается в том, что они находятся на одной территории и очень уж противоположны по широкому кругу идеологических, бытовых и эстетических воззрений". Цукерберг против Эрнста, Стив Джобс против Петросяна.

И самое главное: может ли Россия Фейсбука одолеть телевизор? Сломать привычные форматы и сценарии и поставить нынешней власти большой и жирный анлайк, даже если численно эта Россия невелика? Но разве не то же самое произошло 20 лет назад, когда советский городской средний класс, те же 20 миллионов, поднятые Горбачевым и мобилизованные Ельциным, опрокинули СССР? Вопрос не в численности, а в социальной значимости и политическом влиянии. И в плотности связей внутри социальной группы: здесь Интернету нет равных по возможностям самоорганизации, особенно если сравнить его с пассивной атомизированной массой, сидящей перед зомбоящиком.

И вспомним напоследок классиков: "Газета – это не только коллективный пропагандист и коллективный агитатор, но также и коллективный организатор". То, что удалось ленинской "Искре", объединившей горстку людей, может быть по силам и сегодняшнему "Фейсбуку".


Может ли "Фейсбук" изменить Россию? Говорим об этом сегодня в "Археологии" с медиа-аналитиками Иваном Засурским и Андреем Мирошниченко.

]]> Thu, 15 Dec 2011 00:00:00 +0400