Правила игры

МАРТЫНОВА: Сегодня будем беседовать на сказочные темы, в свете того, что, того и гляди, с нами случится Новый Год, и сегодня эфир наш будет построен несколько иначе, в отличие от предыдущих наших программ в "Правилах игры". Мы, безусловно, поговорим о правилах игры в сказку, поговорим о том, как сказка живет в человеческом сознании, что она с ним делает, и вообще, нужна ли сказка современному москвичу, который в большой части еще не занят зарабатыванием денег, и остальное время тратит на то, чтобы их потратить. Но, тем не менее, как выясняется, и мы с вами это, думаю, что в процессе передачи поймем, что сказка существует не только для детей, и пишется не только для детей. И зачем она нужна взрослым, казалось бы, людям, постараемся понять в процессе программы. А пока выслушаем игровое напутствие на эфир.

"Поскольку философия рождается из благоговейного трепета, философ, так или иначе, всегда влюблен в мифы и поэтичные сказки. Поэты и философы в равной степени исполнены изумления". Святой Фома Аквинский, великий философ, теолог, схоласт.

МАРТЫНОВА: Вот, что говорит нам старина Аквинский. Сергей Анатольевич, скажите, пожалуйста, вы, как человек, который двадцать последних лет пишет сказки... Начнем с биографического вопроса. С чего вдруг вы начали писать сказки, будучи педагогом по образованию?

СЕДОВ: Да, это вопрос.

МАРТЫНОВА: Ну и тем не менее.

СЕДОВ: Вообще, на вопрос, почему произошло то или иное...

МАРТЫНОВА: Отвечать затруднительно?

СЕДОВ: На мой взгляд, все на свете просто происходит. Когда мы начинаем думать, почему это произошло, то мы просто придумываем цепочку мыслей, которая произвольна и нами выбирается, как причина. А на самом деле, все является причиной всего. Эту цепочку можно рассказать. Первым делом, когда я учился в школе, я думал, что я физик. Был такой институт, он и сейчас есть, Физтех, очень серьезный институт, самый понтовый. Когда хочешь быть физиком, то хочешь в самый понтовый. Я выбрал самый понтовый и даже поступил. Можете себе представить, поступил, обрадовался, и стал усиленно учиться. Но вдруг, на первом же курсе, оказалось, что все остальные почему-то умнее меня. Может быть, не все, но большинство. И на то, что мне нужно было сидеть целый день, над какой0нибудь задачей, они за пять минут решали. Но я решил взять усидчивостью, сидел в библиотеках. Я первый курс закончил, буквально, на пятерки, у меня была одна четверка.

МАРТЫНОВА: То есть взяли приступом, осадой.

СЕДОВ: Да, я приступом взял, себя переборол, и даже гордился. Я потом уехал в стройотряд, и, когда приехал из стройотряда, пошел в читальный зал, и меня буквально, чуть не стошнило.

МАРТЫНОВА: Ужас, какой. Это так стройотряд на вас подействовал?

СЕДОВ: Нет, я открыл книгу, и, можешь себе представить, сидел целый день над одной страницей и не мог внимание сосредоточить. И тут случилась со мной первая депрессия. Я ходил, буквально, три месяца, не мог ничего делать. Я, кстати, когда в школе учился... все мы проходили Достоевского?

МАРТЫНОВА: Конечно.

СЕДОВ: И, когда я ходил в школу, ничего не понимал, какие там вопросы, какие ответы, полностью для меня была бессмысленная вещь. А вот тут, когда у меня случилась депрессия, я вдруг почувствовал такую близость к Достоевскому, я прочитал его всего.

МАРТЫНОВА: И вдруг поняли, что вы не физик, а гуманитарий.

СЕДОВ: Да, прочитал всего Достоевского, и просто страшно стало... эта вибрация несчастий, страданий, страстей. Я его всего прочитал и понял. Всю зиму я ходил в депрессии, и весной я пошел в военкомат, и сказал: "Забирайте меня в армию". Такой я был честный и романтический человек. Забрали в армию, я прослужил два года, пришел, и думаю... я, кстати, мог вернуться в Физтех, но я понял, что я абсолютно свободен от любви ко всему этому. И я стал оглядываться во все стороны, куда же мне пойти, и вдруг у меня возникло ощущение психологии. Тогда было такое время – психология, дети, и был такой институт педагогический, там было отделение педагогики и психологии, начальное образование, педагог-психолог. Я туда пошел и поступил.

МАРТЫНОВА: В Ленинский пед?

СЕДОВ: Да, Ленинский пед. Я поступил, у меня были ощущения, что это хорошо, и я его закончил, и даже решил пойти в школу, и пошел. У меня был третий класс, в Москве. И я год был учителем начальных классов. Но учителя из меня не получилось.

МАРТЫНОВА: Вы мне как-то говорили, Сергей Анатольевич, когда я вам сказала, что из вас вышел бы прекрасный преподаватель для маленьких школьников, вы мне сказали, что мучить детей вы не готовы, и заниматься с ними не будете.

СЕДОВ: Да, да. Оказалось, что все-таки педагоги – это святые, особенная каста людей. Я недавно сочинил три сказки про учительниц. Оказывается, что это особая каста людей, и, действительно, совсем не каждый может быть учителем. У учителя, кроме любви к детям, и всего этого человеческого материала, должна быть такая внутренняя твердость. Понимаешь, когда он должен входить в класс, дети должны чувствовать, что пришел авторитет, потому что, если этого нет, то приходится устанавливать дисциплину силой, насилием, а это, конечно, долго не получится.

МАРТЫНОВА: Не протянешь.

СЕДОВ: Есть, кстати, такие учителя, вы сами, наверное, знаете, помните, которых дети не любят, дети любят учителей, у которых дисциплина сама происходит.

МАРТЫНОВА: Самое удивительное в этом деле то, что мне приходилось как-то вести, лет шесть назад, семинар международный, на котором мы делали пилотную программу по бесконфликтной коммуникации для детей. В нижнем Новгороде. Мы делали эту программу для детишек в детском садике, то есть пять-шесть лет, потом был класс для начальной школы, потом был класс для средней школы, 12-13-ти лет, и для уже совсем старших школьников, для 15-16-летних. И были разные программы, понятно, разный язык общения, разные игры, все разное, потому что детишки понимают разные вещи в разном возрасте. И, тем не менее, в силу того, что я-то сама непрофессиональный педагог, я тогда вообще была еще совсем юна, для меня было серьезным потрясением то, о чем вы как раз говорите, что дети видят "на первый раз", и последний, собственно, это одноразовая история. Я вхожу в класс, у меня параллель, 40 человек, только что пришли с физкультуры, это вторая смена. Дети совершенно бешенные, это три часа дня, детишки в хорошую погоду – начало сентября – все побегали, попрыгали, распаренные, взлохмаченные, совершенно еще не сконцентрированные на каком-то тексте, который им собираются в голову положить. И я поняла, что – паника. И удерживать детей от любви из сердца у меня нет возможности, потому что я не успела их полюбить, я их вижу первый раз в жизни. А какой-то такой презумптивной любви к детям у меня тогда еще не отросло никакой. И держать тогда детей приходилось именно на манипулятивной властности, если угодно, то есть, не орать, естественно на них, но, немножко набычившись, с ними общаться. Я провела в таком состоянии полтора часа и вечером у меня поднялась температура, сорок. Это чудовищная какая-то соматическая реакция, и я не представляю, как люди, не имея любви, и не держа их на сердце на своем, а держа их на каких-то властных конструкциях внутренних, мне кажется, что они просто должны болеть после каждого урока.

СЕДОВ: Да, кстати говоря, любви тут одной недостаточно. Можно любить, но при этом еще должна быть внутренняя основательность, твердость воли. Я помню, у нас был учитель биологии, над ним дети все издевались, не слушались, смеялись, не было авторитета внутреннего. Понимаешь, это очень такая тонкая вещь. Я всего проработал месяцев семь, я там очень много экспериментов провел в школе. Они сами ставили себе оценки, я перешел с ними на 12-балльную систему, сами друг друга проверяли.

МАРТЫНОВА: Вас администрация школы не выперла за это?

СЕДОВ: Да, в конце концов, все тем и кончилось, правильно. То есть я пытался уйти от этой ситуации диктатуры учителя и подчиненных учеников. У меня у каждого были свои задания. В школе такая проблема есть, она всегда есть и будет в школе, где даже 20 учеников, – у каждого ребенка своя скорость восприятия. Как только возникает "всем сейчас нужно ЭТО, с ЭТОЙ скоростью", хочешь ты, не хочешь, появляются конфликты – одному скучно, другому хочется побегать. У меня, помню, был один ученик... в Москве была специальность, чистильщик сапог, это южане, типа цыган, у меня был их сын, и вот он сидел на задней парте, и просто органически не мог сидеть на месте, я это чувствовал, его заставлять сидеть – это просто...

МАРТЫНОВА: Издевательство.

СЕДОВ: ...как связывать тигренка, понимаешь? И я отпускал его, говорил: "Так, пять минут иди...". Естественно, кто проходил, видели, что он там носится по коридору. То есть такие вещи, они в школе присутствуют.

МАРТЫНОВА: То есть вы его не выгоняли с уроков, а просто давали ему погулять?

СЕДОВ: Да, потому что ясно было, что он не мог больше пяти минут внимание держать. Дети разные, а чтобы все делали одно, необходима такая воля внутренняя. У кого-то она есть. Вообще, в идеале – чтобы у учителя было три-четыре ученика, или пять.

МАРТЫНОВА: Как в приватных уроках.

СЕДОВ: Да, как в приватных. И я это внутренне выдержал... потом на меня стали коситься, директор, и, в конце концов, все поняли, что мне лучше не быть учителем.

МАРТЫНОВА: На профессиональную проработку вас вызвали?

СЕДОВ: Да. И я "вышел на свободу". Вышел, огляделся, а что делать-то? И тут я стал таким духовным искателем.

МАРТЫНОВА: Так, но это не профессия.

СЕДОВ: Да, мы тут с другом взяли котомки, и пошли на юг. В поездах, на товарняках, причем, принципиально, без денег. Взяли котомки – сейчас даже смешно это, мы взяли именно котомки.

МАРТЫНОВА: Сейчас бы это назвали креативным актом.

СЕДОВ: А был еще Советский Союз, еще не было Перестройки, это был конец застоя, то есть, это были суровые времена. Но вот что интересно, мы пошли по всей Руси, получается.

МАРТЫНОВА: Вас вообще-то привлекали за тунеядство?

СЕДОВ: Да, конечно, мы как-то избегали. Что интересно, мы ездили на электричках, товарниках, на попутках. Мы прошли до Сухуми, можешь представить.

МАРТЫНОВА: Вот таким способом, автостопом?

СЕДОВ: Да, автостопом, честно, причем за все это время мы не встретили ни одного нищего. Сейчас смотришь на бомжей, а в те времена единственный нищий, которого мы встретили на электричке, и тот купил на собранные деньги, я помню, апельсины. Меня это поразило. Потом мы дошли, нашли в горах около Сухуми такого старика-сектанта христианского, который нас устроил в какую-то хибарку, и в какую-то свою веру. Он христианин, но у него была какая-то своя вера. И мы у него пробыли пару недель, пока, не, изголодавшиеся, пошли обратно.

МАРТЫНОВА: И после этого вы, собственно, начали писать сказки?

СЕДОВ: Да. Мы вернулись, потом я стал голодать. Попробовал поголодать, три недели я поголодал.

МАРТЫНОВА: Это как-то осознано или это вынужденная мера была?

СЕДОВ: Нет, я искал смысл жизни, не нашедши его в школе и в горах Сухуми, я решил поискать его в голодании. Поголодал, и вот тогда-то, когда я вышел из голодания, тогда все и началось. Тогда как раз началась Перестройка.

МАРТЫНОВА: Вы как-то связываете эти два события?

СЕДОВ: Возможно, у меня бывало так в жизни, что, вдруг, все как-то так совпадает.

МАРТЫНОВА: Из-за вас.

СЕДОВ: Из-за меня, да. Кстати, Советский Союз из-за меня развалился, я точно это знаю. Тогда началось... ты сейчас не знаешь, что такое клуб "Поэзия", не слышала о таком?

МАРТЫНОВА: Нет.

СЕДОВ: Был такой первый клуб в "Дукате", вы сейчас даже не знаете, какое было время. Представляешь, было выступление поэтов, а в Советском Союзе невозможно было новым поэтам выступить. Надо было быть или Евтушенко, или Рождественским, чтобы выступить, понимаешь?